Защита фундаментального права на жизнь с момента зачатия

1. Конституция и неуголовное законодательство признают существование жизни с момента зачатия.

Пункт первый статьи 66 Конституции Республики гарантирует право на неприкосновенность жизни, а статья 45 того же основного закона признает и гарантирует жизнь с момента зачатия: Статья 45.- Дети и подростки пользуются общими правами человека, а также правами, специфическими для их возраста. Государство признает и гарантирует жизнь, включая заботу и защиту с момента зачатия. (курсив мой)

Сам Гражданский кодекс в статье 61 устанавливает, что государство через закон защищает жизнь нерожденного. Это правовое предписание является прямым следствием гарантии жизни и защиты плода с момента зачатия.

Статья 20 Кодекса детства и подросткового возраста признает право на жизнь детей и подростков с момента зачатия и обязывает государство обеспечить всеми доступными средствами их выживание и развитие; это подразумевает обязанность государства защищать жизнь и права находящегося в утробе матери после зачатия.

Вышеупомянутая норма Органического кодекса детства и подросткового возраста также запрещает проведение экспериментов или генетических манипуляций от оплодотворения яйцеклетки до рождения; или применение любой техники, которая ставит под угрозу их жизнь или влияет на их целостность или всестороннее развитие. Эта норма должна пониматься в совокупности со статьей 148 того же Кодекса детства и подросткового возраста, которая признает беременность женщины с момента зачатия.

Следовательно, эквадорское государство в силу мандата, содержащегося в статье 45 Конституции Республики в соответствии со статьей 61 Гражданского кодекса, обязано защищать жизнь нерожденного. Буквальное толкование приведенных норм означает, что жизнь нерожденного начинается в момент зачатия — этапа, с которого возникает право на жизнь и ее защиту со стороны государства.

Конституционный суд в деле № 0014-2005-RA от 23 мая 2006 года указал: ДЕСЯТОЕ.- В эквадорской правовой системе нет конкретной нормы, определяющей, когда наступает зачатие. Тем не менее, статья 20 Кодекса детства дает нам ориентир, поскольку гарантирует право на жизнь с момента зачатия, а во втором абзаце говорится, что медицинские манипуляции запрещены с момента оплодотворения яйцеклетки. В любом случае, эта палата, сознавая все научные и социальные дебаты, не может утверждать, что зачатие происходит с момента оплодотворения яйцеклетки, но не может быть уверена и в обратном. То есть при анализе данного вопроса возникло разумное сомнение, которое обязывает нас, как конституционных судей, толковать норму, содержащуюся в статье 49 Конституции, в пользу человека и права на жизнь в силу положения второго абзаца статьи 18 упомянутой Конституции, которое гласит: В вопросах конституционных прав и гарантий следует придерживаться толкования, которое наиболее благоприятствует их эффективному действию. Никакие власти не могут требовать условий или требований, не установленных Конституцией или законом, для осуществления этих прав. Речь идет о применении универсального принципа in dubio pro homine, то есть в случае сомнения следует действовать в пользу человека.

Приведенные конституционные нормы, хотя и не принадлежат действующей Конституции, гармонируют с текущими положениями, и поэтому решение Конституционного суда полностью действительно и применимо в настоящее время. Таким образом, статья 11 действующей Конституции устанавливает:

3. Права и гарантии, установленные в Конституции и международных договорах о правах человека, подлежат прямому и немедленному применению любым государственным, административным или судебным служащим, по собственной инициативе или по ходатайству стороны. Для осуществления конституционных прав и гарантий не могут требоваться условия или требования, не установленные Конституцией или законом. Права подлежат полной судебной защите. Отсутствие правовой нормы не может быть использовано для оправдания их нарушения или несоблюдения, для отклонения иска по этим фактам или для отказа в их признании.

4. Никакая правовая норма не может ограничивать содержание прав или конституционных гарантий.

5. В вопросах конституционных прав и гарантий государственные, административные или судебные служащие должны применять норму и толкование, которые наиболее благоприятствуют их эффективному действию.

Вышеизложенное означает, что в случае сомнения следует применять то право или гарантию, которые наиболее благоприятствуют защитному смыслу правовой нормы, и в анализируемом случае, очевидно, право на жизнь с момента зачатия преобладает над любым другим, которое может вступить в конфликт, например, над правом на достоинство. Это толкование должно основываться не только на цитируемой норме, но и на мандате статьи 427 той же Конституции, потому что смысл, который наиболее благоприятствует полному действию конфликтующих прав, согласно буквальному конституционному толкованию, — это право на жизнь, которое в силу признания высшей нормой начинает свое существование с зачатия; следовательно, обязанность законодателя — соблюдать конституционную норму, обязывающую его защищать плод, находящийся в чреве матери, с момента зачатия.

Таким образом, эта обязанность, вытекающая из высшей нормы, не может быть подчинена толкованиям Межамериканского суда по правам человека, который истолковал пункт первый статьи 4 Межамериканской конвенции по правам человека в смысле, неблагоприятном для права на жизнь с момента зачатия, утверждая, что плод не может считаться личностью и поэтому не имеет юридического признания и защиты; однако как наша Конституция, так и Закон о детстве и подростковом возрасте рассматривают плод как начало человеческого существа и поэтому предоставляют ему строгую защиту, признавая его право как личности с момента зачатия. Следовательно, в случае конфликта между наднациональной нормой и Конституцией, очевидно, должно преобладать то же понимание права на жизнь с момента зачатия, в том виде, в каком оно признается в Эквадоре.

2. Необходимость уголовно-правовой защиты правового блага жизни с момента ее юридического рождения: зачатия.

Когда Эквадор в рамках действующей Конституции принял Социальное государство прав и справедливости, его правовая система стала регулироваться мандатами и гарантиями, предустановленными Основным законом. Другими словами, были установлены принципы, определяющие основные права граждан, и, следовательно, обозначены правовые блага, которые должна защищать внутренняя правовая система. Эта защита должна регулироваться принципами уголовной политики, которые оправдывают вмешательство уголовного права в отношении этих правовых благ. Таким образом, они переходят под уголовно-правовую охрану. Эти принципы: субсидиарность, ultima ratio или минимальное уголовное право, фрагментарность, вредоносность, пропорциональность.

Следовательно, только после оценки человеческого поведения с точки зрения уголовной политики можно считать оправданным как установление уголовной ответственности за преступные деяния, так и их декриминализацию. Принцип субсидиарности учит, что применение уголовного права оправдано только тогда, когда это необходимо. Необходимость определяется, когда неуголовно-правовая система недостаточна для защиты правового блага, которое конституционная норма обязывает охранять. Итак, чтобы понять, когда защита неуголовных норм недостаточна, необходимо применить принцип вредоносности, который учит, что всякое противоречащее праву деяние будет вредоносным, но не всякий вред может быть адекватно защищен обычным правом. В этом смысле вредоносность должна пониматься как материальная противоправность, рассматриваемая не с единственной точки зрения уголовного права или состава, а в соответствии со способностью серьезно посягать на правовые блага. То есть вред должен измеряться с точки зрения социального воздействия, которое он может произвести, и это, в свою очередь, оправдает уголовное наказание за поведение. Даже внутри самого уголовного права это правило могло бы иметь критическую способность защищать безнаказанность в определенных случаях, даже при наличии правового предписания; так, в случаях криминализации деяний без достаточного воздействия на социальную жизнь или незначительности совершенного правонарушения. В последнем случае те деяния, которые не обладают минимальной значимостью, не имеют достаточной relevance для вмешательства уголовного права. В силу этого правила было бы нецелесообразно наказывать за минимальные случаи, даже если поведение формально соответствует законному описанию.

С другой стороны, принцип фрагментарности уголовного права устанавливает, что поведение должно наказываться в уголовном порядке соразмерно причиненному вреду, что определяет необходимость вмешательства ius puniendi. Для этого необходимо оценить, является ли остальная часть правовой системы недостаточной для защиты правовых благ. В этом случае они переходят под уголовно-правовую охрану.

Таким образом, так называемые преступления против жизни призваны защищать человеческую жизнь и integrity во всей ее полноте, то есть от внутриутробного развития до смерти.

Наше законодательство устанавливает единственное исключение из защищаемого принципа. Единственным оправданным мотивом для проведения аборта является угроза жизни или здоровью матери. Эта оговорка верна, потому что в таком случае необходимо соизмерять право того, у кого больше шансов на выживание. В этом смысле, поскольку мать обладает большими физическими способностями к выживанию, государство должно защищать право матери перед правом ребенка, которого она носит в утробе.

С юридической точки зрения, аборт должен оставаться уголовно наказуемым деянием, за исключением случаев преобладания права матери на жизнь при медицинском риске. Как уже было указано, это высшее правовое благо, признанное Конституцией. По этой причине пункт первый статьи 66 Основного закона определяет: Право на неприкосновенность жизни. Смертной казни не будет.

Сказав это, признание права на жизнь не может быть уменьшено или преодолено никаким другим правом, например правом на человеческое достоинство. Тем более интерпретацией Межамериканского суда по правам человека, которая противоречит конституционному мандату. Аборт является настолько серьезным деянием, что упомянутая материальная противоправность заключается в препятствовании праву на жизнь. В этом смысле вредоносность состоит в прерывании осуществления основного права, которое эта человеческая жизнь имеет с момента зачатия. Поэтому для того, чтобы государство выполнило свою обязанность по правовой защите, которая включает обеспечение развития внутриутробной жизни до рождения, не имеет значения, произошло ли оплодотворение и имплантация в матку женщины.

Декриминализация аборта, безусловно, не означает его легализации. Однако в силу принципов субсидиарности и фрагментарности вмешательство уголовного права необходимо, поскольку неуголовно-правовая система неспособна обеспечить уважение права на жизнь нерожденных. Это утверждение приводит нас к выводу, что исключение этого запрещенного деяния означало бы несоблюдение конституционного мандата права на жизнь, юридически признанного с момента зачатия.

Можно сказать, что сохранение аборта в качестве наказуемого деяния было бы примером символического уголовного права. Это означало бы, что это был бы просто акт принятия норм, явно предназначенных для неприменения. Однако реальность показывает нам обратное. Социальная значимость, вызванная обсуждением его декриминализации, является признанием того, что право на жизнь нерожденного осталось бы без защиты. Таким образом, все те женщины, которые пожелают сделать аборт, совершат незаконное, но трудно наказуемое деяние, что подтверждает необходимость сохранения криминализации этого деяния. То есть без уголовно-правовой нормы, защищающей жизнь нерожденного, те, кто делает аборты, несмотря на незаконность деяния, останутся абсолютно безнаказанными.